Правосудие

Законодательная деятельность не входила в функции государственных органов или царя. Напрасно мы будем искать аналог Юстиниановскому кодексу. Стоит только слегка ознакомиться с «Манавадхармашастра» («Трактат о дхарме (школы) Манава»), чтобы убедиться, что произведение, более известное под именем «Законов Ману», не является на самом деле сборником законов. Своим происхождением трактат обязан творчеству брахманов, а не царей. В нем утверждается, что существовали три источника права: тексты по дхарме, правовые обычаи отдельных регионов и царские постановления и указы. Тексты дхармы составлялись во множестве кодификаций (около ста), и их редакция, начавшись с Античного периода, продолжается до наших дней! Их появление приписывают мифическим мудрецам, которые услышали, а затем и передали слова Брахмы или Верховного существа. В действительности, вероятно, реальные, а затем и анонимные авторы составляли эти правила в соответствии с текущей жизнью и обычаями «порядочных людей» какого-либо региона. Яркое подтверждение этому мы находим в лингвистической сфере: Патанджали (Махабхашья, VI, 3, 109) объясняет, что при выработке языковых норм за основу принимались жилище и образ жизни. Образ жизни, имевший силу закона, был распространен в ариявар-те, и добрые, бескорыстные брахманы, жившие на этой территории, имевшие только меру риса, знавшие одну из наук, хотя и не изучавшие ее, служили примером правильного использования языка. Одна из задач работы с текстами (законодательными, грамматическими) как раз и заключалась в использовании в них таких форм языка, которыми владела группа уважаемых людей, чтобы сделать эти формы универсальными. Региональные кутюмы являлись вторым источником права. Законы Ману (IV, 178) отмечают, что обычаи предков имеют большую силу, чем правила дхармы (тексты по дхарме). Что касается царя, он правил страной, издавая «шасаны» –декреты, постановления. Существуют, например, «императорские эдикты» династии Гуптов. Шасаны действовали в период правления царей и обладали лишь декларативной силой. В действительности, закону, являющемуся частью всеобщей дхармы, не требовалось провозглашение. Деятельность царя заключалась в том, чтобы представить позитивное решение проблем, вызванных различной интерпретацией трактатов, а также пробелами в текстах или кутюмах, спорами между людьми и т.д. Царский эдикт давал возможность поставить точку в спорах и разногласиях между частными лицами, не являясь при этом прецедентом в области юриспруденции, то есть эдикт не становился законом. Тексты дхармы, императорские указы, действительные лишь в определенной ситуации, на конкретной территории и только в отдельный период времени, а также региональные правовые традиции (семейные, корпоративные и т.д.) являлись тремя источниками права, более или менее противоречивыми в зависимости от рассматриваемых случаев и в разной степени внушающими уважение. В итоге различные кодексы законов, дхармаша-стры, составлявшиеся на протяжении длительного периода времени, имеют определенные различия, а иногда и противоречат друг другу. Как и любое знание, они были основаны на Откровениях, поэтому даже не возникал вопрос о выделении среди них более приоритетных. В результате огромная масса трактатов и комментариев была передана толкователям, которые на основе герменевтических правил, разработанных для понимания «Вед», пытались достичь «экавакьята» – единства голосов, то есть согласия. Побывав в руках некоторых изощренных толкователей, общие тексты изменили свои ориентиры: комментаторы ввели в них кутюмы, узаконили отдельные решения, которые им казались более адекватными. Они адаптировали общие правила к частным случаям, для которых эти правила не были задуманы. Таким образом, с течением времени кутюмы преобразовали письменное право, хотя при этом его высокий статус сохранялся.

И наоборот, уголовное право, обязанное своим происхождением царю, успешно развивалось. Как мы успели заметить, царь был воплощением «данды» – кары, наказания, и большую часть своего времени уделял правосудию, то есть принимал решения о наказаниях.

«Если царь не будет неустанно карать тех, кто этого заслуживает, сильные зажарят слабых, как рыбу на вертеле. Весь мир держится на наказаниях», – сказал Ману (VII, 25 и 27). Без наказания и страха, им внушаемого, миром бы правил «закон рыб» (матсьяньяна) или, как его еще называют, «закон джунглей» (Артхашастра, 1, 13, 5–7). «Стейя» – кража – является прототипом всех правонарушений, и даже существует «Стейяшастра» –трактат о краже, объясняющий, как воровать, не оставляя следов, и что такое адекватное наказание. Невозможно составить список всех существовавших наказаний, но фактически повсеместно практиковались: заключение в тюрьму, телесные истязания, смертная казнь, пытки (перед исполнением наказания), возмездие и т.д. Приговоры приводились в исполнение «чандалами» – лицами, не входящими ни в одну из каст и очень нечистыми. Брахманы обычно не были подвластны царю (полагали, что у них есть собственный царь, находящийся вне этого мира). Наказания дифференцировались в зависимости от статуса потерпевшего, статуса преступника и характера правонарушения.

Большое значение придавалось свидетельским показаниям («сакшин» – свидетель), и во многих трактатах (например, в «Нарада-Трихья-сутре») перечислялись пять категорий лиц, не имевших право давать показания: дети не могли свидетельствовать в силу их незнания, женщины – из-за своей необъективности, различного рода фальсификаторы, родственники обвиняемого, испытывающие к нему чувство привязанности, и враги подозреваемого, именно из-за их неприязненного отношения к нему. В случае неуверенности магистрат прибегал, не считая прочих судебных процедур, к «дивья» – божественным доказательствам, то есть к всевозможным ордалиям, упоминания о которых встречаются уже в упанишадах. Бируни приводит несколько типов ордалий. Вопрос заключался в том, выдержит ли обвиняемый испытание: предполагалось, что яд не подействует на невиновного, что утопление в колодце подтвердит виновность и т.д. Остальные ордалии были менее опасными, хотя достаточно рискованными. Так, например, обвиняемого сначала взвешивали на весах, затем обращались за помощью к божествам, написав их имена на бумаге, которую закрепляли на голове обвиняемого. Его повторно взвешивали, считая, что его вес увеличится, если он не солгал. Многие из ордалий в той или иной степени являлись неюридической процедурой, упоминаемой в древности в буддийских джатаках, впоследствии названной «актом правдивости». Эта процедура заключалась в том, что подозреваемый давал показания перед свидетелями, полагаясь на могущество истины. Вера в правдивость показаний была основана на вере в силу слова.

Если мы уверены в том, что политическая организация индийского общества в большой степени была инспирирована этой идеологией, то централизованное полицейское государство, описанное в трактатах, не было фикцией, а реальная Индия была далеко не умеренной монархией, контролируемой ассамблеей, возглавляемой нотаблями. Хотя следует отметить, что даже большое количество единичных случаев, описанных или упоминаемых в одном-единственном источнике, недостаточно для того, чтобы сделать выводы как в одном, так и в другом направлениях.

Равнодушные к событийному описанию истории, индийцы редко составляли хроники, хотя они и существовали (например, «Раджатарангини» – «Царская река» Калханы, XII век). На индийцев категорическое влияние оказывали литературные нормы. Автор так описывает Суссалу, царя Кашмира в 1112 году:

«Когда (Суссала) взошел на престол, волнение народа сразу же прекратилось, так затихает море, когда высоко над ним встает солнце. С мечом, обнаженным из страха перед возможной изменой, он походил на царя зверей с широко раскрытой пастью, столкнувшегося с охотниками. Одного за другим он разыскивал родственников тех, кто изменил его брату, и методично истреблял их. Он твердо придерживался этой политики и не щадил даже детей. Вдоволь насмотревшись на низости окружающего его мира, он не допускал никакого проявления мягкотелости, хотя и умел, когда этого требовали об стоятельства, быть человечным.

(Раджатарангини, VIII, 481–484).

Итак, если в индийской документалистике находим только случайные упоминания отдельных исторических фактов, то есть многочисленные свидетельства путешественников, греческих послов (например, Мегасфена), буддистских паломников из Китая (Сюань-Цзан, VII в.), персидских наблюдателей (Альбируни или Бируни, XI в.), а также множества купцов, искателей приключений, воинов, европейских миссионеров (таких как Николо Конти, XV в.) и т.д. Их воспоминания заполнили пробелы, оставленные индийцами, более озабоченными нормами, чем фактами. Упомянутый выше Николо Конти посетил Виджаянагар, может быть, самый густонаселенный город того времени и столицу последней независимой индуистской империи, прекратившей свое существование после 1565 года. Эти рассказы в целом подтверждали все, чему учит «Артхашастра». Редкие романы на санскрите, например, «История десяти принцев» (Дашакумарачарита) Дандина, излагают те же истины. «Артхашастра» исправляет искаженное видение, слащавое и убогое, навеянное британской колонизацией XIX века, представлявшее Индию как озабоченную поисками Бога, но погрязшую в предрассудках и нищете.

Удивительные люди